Однажды в Ясной Поляне

[roar22]

Литератор Гаршин добрался до семейства Толстых в самый разгар скандала. За час перед тем к великому писателю прибыла делегация от правления Общероссийского общества любителей изящной словесности. Причем о визите предварительно договорились, – в отличие от литератора Гаршина, который никого не предупредил, поскольку вряд ли в Ясной Поляне о нем слышали. Явился, можно сказать, на свой страх и риск.

Задумка была драматическая. Рассчитывал войти и эффектно в дверях попросить рюмку водки и хвост селедки, а когда принесут, выпить рюмку, понюхать хвост жирного каспийского залома и удалиться. Для одного этого и доехал до Тулы, а там взял мужика с телегой, сел прямо в солому на задней рейке кузова и покатил под елками, сочиняя, чтобы такое сказать старику, чтоб запомнилось. Чтоб ему запомнилось, а не старику.

Но пошло не по задуманному. Скандал полыхал, как закат над рекой в дни разлива. В дом его никто не пригласил, он вошел сам. По залу бегала Софья Андреевна и орала громче базарной бабы, размахивая схваченной в кулак грудой белых листов. Адресат криков затворился наверху и к гостям не спускался.

Гости сидели в креслах, как напряженные манекены, каждый со стаканом чая в руках. Никто не пил. А Софья Андреевна разорялась:

- Нет, что за новость взял! C'est de la folie! Я, господа, эти страницы сто двадцать раз переписала, роман сорок раз издан. Ан нет, ему втемяшилась новая правка! Чиркнет пару пометок – а ты сиди переписывай… Ирод! – На этом слове она с угрозой взмахнула листами, будто хотела закинуть их супругу через потолок. Наверху послышались звуки активно передвигаемой мебели.

Жена Толстого оглянулась на Гаршина, стоящего в дверях и мягко, совсем с другой интонацией, будто и не ругалась только что, произнесла:

- Да вы садитесь, садитесь. Вон места есть. Сейчас вам принесут чаю. Вы будет чай с лимоном?

И не дождавшись ответа, она собралась продолжить гремучую речь, как вдруг снова посмотрела на Гаршина и строго спросила:

- Извините, вы не Достоевский?

Гаршин от неожиданности растерялся. Но Софью Андреевну уже несло дальше:

- Ирод! – заорала она тому, кто прятался выше. – Не поверите, господа, иногда такая тоска спеленает, что я вовсе правку не ввожу, а бывает и целое слово опущу. Уродский ты графоман, chien en lambeaux! Оставил бы уж в покое своих героев. Враг рода человеческого! Дай им отдохнуть от тебя! – Сверху снова задвигали шкафами и стульями.

Гаршину принесли чаю. На удивление он оказался горячим. Рядом со стаканом на блюдце лежала долька лимона и вилочка. Обличительный монолог тем временем продолжался.

- Из мной выброшенных можно уже и целую повесть составить… Нет, вы только посмотрите. Какая мерзость! Вы только послушайте! Вот вы любите кумира, а критически не читали. А я вам прочту! А ну, тихо там! – Наверху установилась относительная тишина, хотя нервное пинание стенки ногами продолжалось.

- Вот смотрите, какой cauchemar insupportable! Издевательство над языком! Часть вторая, глава тринадцатая. "И, выйдя на двор, Лёвин, как дерево весною, еще не знающее, куда и как разрастутся его молодые побеги и ветви, заключенные в налитых почках – ужасно! ужасно! – сам не знал хорошенько, за какие предприятия в любимом его хозяйстве он примется теперь, но чувствовал, что он полон планов и предположений самых хороших". Да что же это такое! "Лёвин как дерево". Dégradation complète!

На этом месте Софья Андреевна, уже не имевшая сил сдержать клокочущее в ней отвращение, бросила все листы в сторону сидящего наверху супруга. Листы фонтаном разлетелись по залу. Присутствующие, роняя стаканы, принялись их собирать – как прохожие, которые подбирают брошенные миллионером из открытого автомобиля американские доллары.

Гаршин, не нагибаясь, тоже перехватил в воздухе два листа. Прочитал наугад из середины: "Его не рассердили ни вид крестьянской лошади и стригуна, топтавших его зеленя (он велел согнать их встретившемуся мужику), ни насмешливый и глупый ответ мужика Ипата, которого он встретил и спросил: что, Ипат, скоро сеять?"

С этого места Гаршин сразу перескочил в другое: "Коровы были выпущены на варок и, сияя перелинявшею гладкою шерстью, пригревшись на солнце, мычали, просясь в поле".

Здесь даже Гаршину стало противно. Три деепричастия в одной ступе! И он позволил себе ругнуться: "Да уж – Ипат не строить".

Ну что ж, делать тут нечего, да и приходить не стоило, хотя поучилось забавно. Жаль, что не дали водки с селедкой, а так вполне мило. И он кинул листки в ползающую толпу, где их тут же схватила и прижала к декольте культурно одетая дама в шляпке с узкой вуалью.

Когда Гаршин уже вышел во двор, как дерево весною, еще не знающее, каким образом вернуться в Тулу, сверху открылось оконце и какой-то серый старичок крикнул:

- Ты кто, мил человек?

- Гаршин, – ответил Гаршин.

- А чего приходил-то?

- За рюмкой водки и хвостом следки.

- И что, не дали?

- Неа.

- Ну так напиши в дневнике, что ходил в Ясную Поляну к Толстому, попросил рюмку водки и хвост селедки. Тебе дали, и ты ушел. Все поверят. Так и будут писать из книжки в книжку.

- Спасибо за совет, дедушка Ипат.

Гаршин помахал ему рукой. На этом расстались два писателя земли русской.

На фото верху: дед Ипат