roar22 | Наша бабушка и мы (Reply)

Было давно. Моя бабушка купила два билета в настоящий лондонский клуб для аристократов по акции "Посети джентльменов в их логове" и взяла меня с собой. Туда вход женщинам и детям на правах членов, а не зрителей запрещен. Мне было лет шесть. Ходим мы, рассматриваем лордов. Они такие смешные, медленные, чопорные. Точно, как на иллюстрациях к Диккенсу. Вдруг один, отрываясь от газеты и достав настоящую сигару изо рта, спрашивает нас: "А вы тут кого, собственно, ищите?" Моя бабушка отвечает на чистом кокни: "Сиди молча. Я на тебя два года деньги копила". А он ей: "Так и я тут по найму. Играю лорда Бекингема. Чайку не желаете?"

Бабушка говорит, что в ее времена разрешалось многое, учителя не лютовали. А Пушкин так вообще презирал пунктуацию. И даже материл ее, называя нехорошим французским словом, – хотя, возможно, оно было нужно ему для рифмы. Ради рифмы он Родионовну мог прирезать. Об этом пушкинская няня сама написала в воспоминаниях. То же самое по поводу перьевых ручек, которыми школьники писали года этак до 1961. Пушкин даже не мечтал о такой. Своему другу Кюхле признался: "Ах, как жалко гусей. Порой вовсе писать не хочется, столько перьев уже извел". – Бабушка считает, что русские гуси обязаны Пушкину памятник воздвигнуть нерукотворный!

У меня сестра, когда была маленькая, писала рассказы на полях читаемых книг. "Мадам Бовари" был исписана вертикальными двухстрочными баснями. На третью строчку не хватало места, это как у Ферма. Поэтому басни без морали. Например: "Однажды два муравья тащили к муравейнику гусеницу. И она ожила". – Прочтя басню, я спросил: "Леа, это ты к чему?" – Леа ответила: "Смотри, что тащишь". – Наша бабушка тоже поймала ее за этим занятием. Возмутилась: "Думаешь, Флобер оценит?" – А она отвечает: "Он бы обделался кипятком". По-французски звучит прикольно.

Давно я не был в Central Park. Меня туда бабушка водила. Помню, однажды она остановилась и как воскликнет: "Нет, но тут же никогда не было слышно русской речи! Откуда она взялась?" Причем воскликнула на русском, хотя дома говорила не на нем. Несколько людей на нее оглянулись, было видно, что русские. Я застеснялся и говорю: "Бабушка, тише". А она мне — уже на идиш, но так же громко: "Я что мне стесняться! Они ко мне приехали, не я к ним". И теперь оглянулись другие. С тех пор я заинтересовался русскими и стал активно читать Толстого в оригинале, не понимая, наверно, 80 процентов текста. Слова понимал, но не смысл. Меня завораживали длинные, нескончаемые предложения и деепричастные обороты, похожие на шестеренки внутри часов, которые понатыканы, лишь бы все вертелось в разные стороны. Для меня по сей день в "Войне и мире" явственно чувствуется запах осеннего Нью-Йорка, где ходят толпы русских. А в конце октября я перешел на Голсуорси, и меня потянуло в Лондон. На что та же бабушка сказала: "Не буду я менять среду обитания по прихоти этого чукчи!" – Чукча это я.